Дестабилизация заставляла общество и государство искать историко-культурные точки опоры национальной и государственной идентичности. Не случайно именно в это время русская православная церковь стала активно возвращать в свой обиход многие элементы древнерусского православия, которые до того были под запретом, но сохранялись в среде старообрядцев («рублёвский» стиль иконописи, восьмиконечный крест, старых святых, например - Анну Кашинскую и др.). Однако тогда это не помешало появлению нового раскола общества. Похожая ситуация сложилась и в постсоветскую эпоху. Кризисная ситуация развала государственности и агрессии западного формата культуры в значительной степени обострили идентификационные вопросы в нашем обществе (примером чему может служить хотя бы проведение этой конференции). И сейчас, как практически всегда в такой ситуации, налицо раскол общества. Только сейчас оно раскололось по принципу признания или непризнания нового формата государства и общества. Часть стала ортодоксальными «советскими староверами», а часть «капиталистическими новообрядцами». При этом, как всегда в такой ситуации, имеется огромная центристская группа. Идентичность последней всё больше будет зависеть от политического «новообрядчества» (из-за контроля СМИ, школы и т.д.). Но, вместе с тем, она всегда будет питаться соками «советского старообрядчества». В сложившейся ситуации как никогда необходимо учесть опыт поколений и выработать адекватную идентификационную модель общества. Необходимо не усиливать расколы общества на группы, которые строят свою идентификацию не только на отличии от других групп, но и на отрицании их существования. Это объективно ослабляет общество и не даёт ему стабильно развиваться. Исходя из того, что сила в интеграции, можно утверждать, что нам, при выработке новой идентификационной модели общества (отражённой в его идеологии и массовом сознании), необходимо учесть богатейший культурно-политический опыт и староверов-великороссов, и имперских русских, и советских людей, и современных россиян. При этом надо не только использовать всё ценное из их исторического опыта, но и очень аккуратно относиться ко всем элементам их культуры. Нельзя категорически отказываться от опыта предков и демонизировать его (это бьёт по современному обществу, его самосознанию), ибо это всё наше, а не чужое.
http://www.newlocalhistory.com/work/pyatigorsk2008/kostrov.php

Сегодня историография уделяет все меньше внимания государственным историям, которые не могут быть неконфликтными для соседей и, неслучайно, ученые заявляют, о том, что нынешние реалии уже не соответствуют идее национального прошлого23. Дисциплинарная историография формулирует задачу выхода исследований за национальный, узко государственный уровень. Неслучайно, даже раздаются призывы “спасать историю от нации”24. Усиливающаяся перспектива глокальности, как пишет Йорн Рюзен, заставляет рефлексировать о том, что мы не только части наций, но принадлежим всему человечеству. Исторические опыты, отрицающие универсальную законность категории человечества, лишающие других равного статуса, противоречат основам современного общества и целостности истории. Немецкий историк указывает, что традиционная история, служащая основанием здания нации становится опасна25.

заметно желание господствующих властных структур повторно сформировать набор исторических отношений между национальными, государственными и глобальными пространствами. Последнее явление отмечается в современной российской практике контроля власти над созданием новых учебников по истории России.

историческое знание любой национальной культуры изначально, в той или иной степени, конфликтно по отношению к соседним народам и их собственным представлениям о национальной идентичности. Даже легитимизация “межнациональных” (российская история, или история Евразии), континентальных (история Европы, история Латинской Америки и т.д.) или всемирных историй не устраняют конфликтность. Многие страницы истории, признанные “своей” культурной памятью за базу национальной идентичности не могут не противоречить базовым конструктам “чужой” исторической памяти, равно как и собственной истории, но написанной представителем “чужой” нации (и еще хуже соседней). Следует присоединиться к тем исследователям, которые справедливо признают, что само государство как субъект истории совсем отрицаться не может, но его изучение должно проводиться в широком контексте (которого не знала национально-государственная история) – это культурный контекст, глобальная, транснациональная и компаративная истории30. Остается добавить, что только в рамках “экстравертной”, открытой модели исторического знания возможно представление о коллективной истории; только в рамках такой модели возможно формирование исторической памяти, в которой базовые конструкты национальной идентичности покоятся не на конфликтах, а на диалоге.
http://www.newlocalhistory.com/work/pyatigorsk2008/malovichko.php

Постоянное присутствие в воспоминаниях указания на национальную принадлежность героев войны демонстрирует противоречивость национальной политики советского государства. Если существует единственно приемлемая категория «советского человека», зачем постоянно проговаривать о единстве наций, дружбе украинцев, белорусов, грузин и казахов? Стало быть, это очередной социалистический миф, тиражируемый в общественной жизни только на бумаге.
http://www.newlocalhistory.com/work/pyatigorsk2008/rebrova.php